Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
22:43 

Южный Парк
Абрыкосы и пэрсыкы!
Название: Время ярости, время смирения
Тема: Штормовое предупреждение
Автор: Китахара
Бета: Южный Парк
Краткое содержание: ты всему виной.
Комментарии: разрешены


Нынче пришло время печь мертвых и хоронить хлеб.
Что теперь поделаешь.
Сидя на земле у порога, старая Сабидури провожала взглядом воинов — усталых, запыленных, хмурых. Одного товарищи тащили под руки, голова его болталась из стороны в сторону, а сбоку на тунике расплывалось кровавое пятно, похожее на толстые улыбающиеся губы.
— Все стало навыворот, — вздыхала старуха, перебирая бусы из сушеных ягод и фруктовых косточек. — Обойди нас стороной это горе.
Альска тогда отворачивалась к очагу, чтобы не видеть, молилась, чтобы не слушать, только дурные выходили молитвы, неправильные.
Обойди нас стороной это горе.
Не коснись нас это зло.
Пусть кто угодно, лишь бы не мы.
Сабидури за спиной молчала, словно и осуждая, и понимая разом, и было от того еще горше.
Из вернувшихся всего один ранен.
Только вряд ли им дали унести тела павших.
Альска сжимала губы, чтобы не дрожали. Мешала рыбную похлебку, глядела, как лопаются пузыри в кипящем вареве. Скоро придет Баади, он будет голодный.
Взвешивала на ладони пшеничную лепешку: не закопать ли в землю.

Прошлогодняя засуха всему виной, говорили старики, собираясь вечером с трубками у костра. Пашешь, и сеешь, и дышишь на всходы — не надышишься, и просишь у неба дождя, а его все нет, и вот зеленое становится желтым, бурым, мертвым, ломается в руках и рассыпается прахом. Кто не сойдет с ума от голода, когда зимой в пустом животе воет громче, чем метель за стенами хижины? Кому не захочется на будущий год больше земли — добрых полей у реки, где можно накопать каналов: что-то да созреет?
Новая жена всему виной, говорили воины, точа мечи. Проверяли лезвие пальцами, ругались, когда показывалась кровь. Всему виной эта гнусная баба, которую Армик взял в жены: говорят, она совсем его подмяла, подчинила себе — и все ей, твари, мало. Ей бы наши земли, наши леса и пастбища, ткани и шкуры, мёд и самоцветы. Всему виной эта баба, жена вражеского вождя, точно.
Ты всему виной, говорили помутневшие от горя глаза вдов, когда Альска пела над могилой, чтобы павшему воину не страшно было во тьме искать дорогу к небесным угодьям. Ты всему виной, дура бесполезная, порченая, ущербная, выродилась ваша порода — а нам умирать? За что мы несем тебе рыбу и мясо, лепешки, соль, украшения, одежды? Чтобы ты спела песенку над ямой? Твой Баади ждет тебя в теплой постели, а наши ночи отныне — холод и скорбь.
Ты всему виной!
Ты!
Ты!
Альска сбегала, едва закончив погребальный гимн.
Ничего, говорила она себе, ничего, я все стерплю. Обойди нас стороной это горе. Не коснись нас это зло. Пусть кто угодно, лишь бы не мы.
Альска каждый день ждала, кто, нарушив запрет, скажет первым — вслух.
Ты во всем виновата, ты всему виной.

Весной стали приходить тревожные вести: кочевые всадники напали на поселок в приозерье. Ограбили все подчистую, убили всех, кто пытался сопротивляться, — и унеслись к себе в сухие степи, нагруженные тюками ворованного зерна и вяленого мяса. Говорили, что насиловали женщин, что раненых воинов вешали на деревьях: целый сад повешенных, гниющих на ветвях, как переспевшие яблоки.
Потом — что всадников видели у границ речных земель: рыскали, высматривали с расстояния полета копья. Вынюхивали что-то.
А дальше новости посыпались, как из мешка: тут напали на пастухов, там прирезали путника, здесь схватили торговцев с товаром.
Говорили: ничего кочевым за это не было, соседи не поднялись, не пришли на помощь. Вожди укрепили посты в своих деревнях — да и только.
А иные говорили, что ничего такого и случиться не могло — выдумки, страшилки для детишек: с чего бы степнякам нападать, сколько лет торговали и жили в мире? Мертвецы на ветках? Как же, нечего им делать! Кто-то сам видел, своими глазами? Не видел — значит, не было!
А Орьен, вождь приречья, сказал: нужно помочь. Сегодня они там — а завтра будут у нас в деревне. Не остановим Армика в чужой земле — он сожжет наши дома. Потому что защиты у нас никакой нет.
И старейшины тогда посмотрели на Альску — хоть сквозь землю провались от стыда и страха.
И согласились. И никто Орьена за его решение не винил — и так было кого.
С тех пор прошло три луны — три луны похоронных песен.

Альска помнила каждое свое движение, каждую мысль.
Сабидури — такая же старая, как сейчас, — приказала ей раздеться и встать посреди хижины, в еле теплую золу очага, чтобы сквозь дыру для дыма в крыше Альску видело небо. Альска прижала одну ладонь к низу живота, а второй попыталась закрыть едва наметившиеся груди, будто небо не глядело на нее, как хозяин и жених, а подглядывало. Волоски на руке стали дыбом, хотя холодно не было.
Сабидури зажгла травы — чабрец, материнку, зверобой. Ходила вокруг голой Альски, бормоча:
— Прими свою невесту, отметь ее благодатью, возьми ее в жены, отметь ее…
Дым был удушливый, горький, глаза слезились. Альске хотелось кашлять, но она терпела. Сабидури положила тлеющие травы в тарелку и принялась брызгать на Альску водой, и бормотание делалось все громче и громче, постепенно становясь торжественной песней.
А потом пришел самый важный миг.
— Дай руку, — сказала Сабидури и протянула свою ладонью вверх.
Правую или левую, подумала тогда Альска, срам или грудь — что обнажить перед небом? Зуб на зуб не попадал от страха. Разве нельзя было подождать еще год, еще два?..
— Ну же, — поторопила Сабидури. На ее ладони вспыхнул крохотный огонек, красные язычки заплясали, яркие, как маки в пшенице. — Скорее!
Альска зажмурилась и протянула обе руки, будто бросилась в холодную реку.
И, почувствовав жгучую боль, закричала.

— Смотри, — сказал Баади, показывая пальцем на траву у высокой ели. — Хорошенькая.
Белка сидела на задних лапах, словно что-то высматривая, чуть подрагивал пушистый хвост. Альска подумала, что пробовала беличье мясо, но никогда не смогла бы сама убить такую славную зверюшку.
Вдруг из ветвей на белку с трескотом ринулась птица — камнем упала, клюнула в спину, расправила крылья у самой земли и взмыла вверх, не затихая. Белка вспрыгнула на дерево, распласталась по стволу, широко растопырив лапы — легкая, ловкая.
— Ничего себе, — лицо у Баади стало озадаченное. — Никогда не видел, чтобы сойка так нападала!
Будто услышав его, птица вернулась — а за ней другая, третья. Они бросались на белку, гоняя ее с ветки на ветку, пока та не забилась в какое-то дупло.
— Борются за пищу, — усмехнулся Баади, поудобнее устраивая на предплечье корзину с грибами: он никогда не отпускал Альску в лес одну — берёг.
Его рыжие волосы отливали медью, из который ковали мечи. Кожа была мягкой, словно у женщины. Руки сильными, зрение острым, он метко стрелял из лука, был быстр и смел.
Но главное – он пожалел ее.
Как я люблю тебя, как люблю, хотела сказать Альска — и боялась спугнуть свое грешное счастье, хотя внутри у нее разливалась песня обожания и нежности.
Чтобы скрыть лицо, наклонилась сорвать выросший у тропы подорожник.
Со стороны деревни раздалась барабанная дробь — вестник скорби, вестник смерти.
Альска выпрямилась, уронив срезанные листья.
— Идем, — сказал мигом помрачневший Баади. — Ты нужна.

Никому я не нужна такая, думала Альска, никому, кроме тебя, да и тебе опостылею: ты самоотверженный, ты верный, но ты меня не любишь.

Позапрошлой осенью Орьен позвал Альску к себе.
— Так нельзя, — начал он без приветствий. — Нельзя так, девочка. Все племя ждет твоей свадьбы.
Альска чуть было не расхохоталась ему в лицо: кто станет на ней жениться? Вместо ответа протянула к Орьену руки ладонями вверх.
Вождь поморщился, словно глотнул горького:
— Ни у одной бабы еще не получилось родить без мужика. Я соберу холостых воинов. Я их заставлю. Выберешь любого.

Альска думала, что беличье мясо нежное, и она будет есть его снова, если белку убьет кто-нибудь другой.
И еще думала, что не хочет, чтобы ее народ сдавался Армику, но и отпустить Баади на защиту внешних рубежей никогда не сможет: сердце разорвется на месте. Кто угодно, лишь бы не он.

Стать отцом новой жрицы, новой надежды — почетно. Но почета этого никому не хотелось.
Альска видела свое отражение в реке: лохматая, тонкогубая и худющая, с плоской грудью и горбатым носом — один в один Сабидури, правда, молодая. Но в старой жрице горело неукротимое пламя, а эта — какое-то недоразумение.
Когда вождь объявил смотрины, взгляды холостых воинов были красноречивее любой брани: презрение, жалость, тщетные попытки отыскать хоть кроху почтения к бесталанной девке, страх оказаться богохульником. Никто не роптал открыто, но и счастья никому этот брак не сулил — в первую очередь, самой Альске.
Вечером сидела у холодного очага, кутаясь в медвежью шкуру: разжигать огонь без крайней нужды Альска не любила. Решила, что покажет на первого попавшегося: кого ни выбери, все равно будет плохо. Молилась, чтобы никого слишком уж не обидеть: на ее душе грехов и так достаточно.
Не услышала шагов у дома — опомнилась, когда в двери постучали.
— Здесь всем рады! — так нужно отвечать, хотя это неправда. Альска задумалась на миг: разве может небо требовать от нее лжи? Или оно требует пересилить себя, чтобы ложь стала истиной?
Скрипнула дверь, и мужчина на пороге шагнул внутрь, неузнаваемый в полумраке.
— Почему ты сидишь в темноте, госпожа жрица? — спросил спокойно, почти весело.
Альска промолчала. Голос был вроде знакомый, но имени она вспомнить не могла: деревня большая. И все ее сторонятся, так зачем запоминать, как их зовут?
— Я Баади, — сказал гость, угадав причину ее замешательства. Не дожидаясь приглашения, прошел к очагу, присел на корточки и стал возиться с кресалом. Вспыхнули сухие ветки, — Альска отшатнулась, но быстро совладала с собой — и при свете костра удалось рассмотреть лицо мужчины. Баади не был красавцем, но черты его почему-то сразу внушали доверие. Он устроился напротив, скрестив ноги, и с едва заметной усмешкой уставился на Альску, будто ждал чего-то забавного.
Она поежилась и зачем-то плотнее запахнула шкуру на груди.
— Что тебе нужно? — грубовато спросила, наконец. Баади смущал ее мысли. Он пошевелился, поправил кожаный браслет на правой руке, и Альска вспомнила: вдовец. Молодая жена весной пошла за ягодами и провалилась в звероловную яму, дурочка, — никто так и не понял, как умудрилась. Когда нашли и вытащили, оставалось только позвать Альску, чтобы спела.
— То, что придумал вождь, — сказал Баади, покрутив браслет, — плохо. Унизительно и для воинов, и для тебя. А выберешь худшего — оскорбишь небо.
Зачем он пришел и мучит ее напоминаниями?
— Не понимаешь, — в голосе Баади прорезалась грусть. — Бедняжка. Ты так хорошо провожала мою жену. Как будто тебе было не все равно — больно, как мне. Я пригляделся: ты не плохой человек, госпожа жрица, просто так уж получилось, что поделаешь.
Альска застыла, не зная, что следует ответить. Не могла припомнить, чтобы кто-то говорил с ней с таким… состраданием?
Баади тоже немного помолчал и добавил:
— Избавь себя от унижения, Альска. Стань моей супругой.

Умер тот раненый, — Альска не могла припомнить имени, а ведь людей в деревне все меньше, разве трудно удержать в памяти? — у которого в боку зиял второй, кровавый рот, будто жаждущий вывернуть хозяина наизнанку и сожрать.
Все наизнанку, мир наизнанку, время такое, качала головой старая Сабидури, время хоронить хлеб.
Альска омывала тело — бледное, холодное, все в разводах грязи и пота. Альска пела погребальную песню — скоро охрипнет, сколько же можно?
Это ты виновата, ты, ты, — так говорили глаза вдовы и двоих малышей, слоняющихся по хижине, как тени.
Может, если бы Альска умела лечить такие раны, ее бы никто не посмел обвинять — даже глазами.
Но травами не заживишь кровавую дыру, и боль от потери они не уймут, а если и есть такие, которые могут, — Альска не знает.
Ничего-то она не знает, дура бесполезная.

В первый раз Альска подвела свой народ, родившись.
Рассказывали, будто дочь старой Сабидури ночь напролет оглашала воплями, бранью и мольбами дальний угол деревни — так, что никто не мог уснуть. Женщины в темноте принимались толочь зерно в ступках, чтобы не жечь зря лучины, но и не сидеть без дела. Это потому, шептались, что дочь жрицы согрешила: никто не знает, от кого она нагуляла дитя. Провинилась перед небом, вот и мучится, поделом ей. Но когда к рассвету крики смолкли и раздался тихий детский плач, все неспавшие вдруг поняли, что случилось — и ужаснулись. Сабидури вынесла из хижины окровавленного ребенка, чтобы представить его небу, будто не знала: нельзя впервые показывать дитя в потемках — так и станет блуждать всю жизнь, словно слепое. В своем длинном платье, со своими морщинами, оберегами, бусами из сушеных ягод и фруктовых косточек, с перьями в седых волосах, со своей печалью — Сабидури была похожа на вырезанную из дерева куклу для ворожбы: на такой лечат и наводят порчу.
В тот день обученная всему, что следует знать, преемница жрицы умерла. И теперь Сабидури была обязана жить, чтобы воспитать новую, даже если для этого ей бы пришлось остановить время.
Альска не помнила, чтобы хоть раз называла ее бабушкой.

— Ну что ты, — шептал Баади ночью, прижимаясь к ней со спины. Он был большой, горячий, пах дымом, потом и землей: помогал закапывать яму. — Что ты, маленькая.
Какая там маленькая, Альске-то скоро семнадцать. Иные женщины в ее деревне к таким годам обвешаны детьми, как груша — плодами, располневшие, с руками, огрубевшими от тяжелой работы. Альска выглядит моложе их всех. Жрице не положено прясть, ткать, молоть зерно и готовить на два десятка ртов: ее всем обеспечат, у нее — другой долг.
И она его не выполнила.
Альска зашлась рыданиями, содрогаясь всем телом. Баади убаюкивал ее, шептал в ухо слова колыбельной: он плохо пел, потому предпочитал рассказывать.
Он и впрямь жалел Альску. Потому, наверное, и оставался рядом.

Сабидури твердила: повтори-ка песню еще раз, ты поешь не для себя и не для людей, а для неба — должна быть достойна. Выпрямись! Не подведи свою мать. Не подведи меня, не подведи нас всех.
Альска бродила за ней по лесу, послушно зубрила названия трав и что от чего помогает, разучивала гимны, запоминала обряды: свадьба, похороны, солнцеворот, равноденствие, начало посевной, жатва. Раньше других детей узнала тайну рождения.
Наблюдала за соседскими дочками, играющими в догонялки, или вместе идущими на работу в поле, или спешащими в лес за хворостом.
Мечтала стать обычной и пойти с ними. Боялась того, что грядет.
Небо милосердно: не иначе, услышало Альску.

— Госпожа жрица! — прозвенел под окном мальчишеский голос. — Госпожа жрица, совет!
Альска разлепила веки, с трудом оторвала голову от плеча Баади. Из-под двери тонкой полоской пробивался слабый свет, угли в очаге еще не совсем дотлели: рано, едва светает.
— Проводить тебя? — спросил Баади так, будто не спал всю ночь, охраняя Альску. Она мотнула головой, зная, что Баади увидит, нашарила скомканное платье, брошенное у постели, встряхнула, натащила.
Альску всегда звали на совет, хотя ничего она там не решала, на самом деле. Но старая Сабидури повторяла: это хорошо. Если зовут, значит, еще надеются. Если надеются, значит, не прогонят.
Альска пятерней пригладила растрепавшиеся волосы и, неумытая, босая, побрела к выходу.
— Время такое, — вздохнула за спиной Сабидури. — Что уж поделаешь.
Альска сделала вид, что не слышит.

Пока Альска в предрассветным сумерках брела по главной улице, ей казалось, что изо всех щелей между запертых ставень ее преследуют ненавидящие взгляды.
Ничего, это ничего, Альска терпела. Раньше было тяжело, а теперь с ней Баади — есть для кого стараться. Лишь бы это горе обошло их стороной.

Казалось, все холостые воины испытывали к Баади почтение и жалость.
Не было свадебного пира — только короткий обмен клятвами перед небом и людьми. Баади выглядел беспечным и юным, медный венец жениха перечеркивал его высокий лоб, как еще одна рыжая прядь.
— Плохая примета — идти за вдовца, — услышала Альска шушуканье, бок о бок с Баади проходя мимо строя незамужних девиц в светлых одеждах.
— А жениться на нашей жрице — хорошая?
Им было заказано говорить открыто, но открыто насмехаться — никто не запрещал.
Баади сжал ее руку в своей — крепко, но осторожно:
— Не слушай.
Что там «не слушай» — будь ее воля, она бы их испепелила. А этот говорит: терпи? Да кто он ей такой?
Едва переступив порог дома, Альска набросилась на Баади:
— Почему? Зачем тебе это надо?
Чтобы кричать ему в лицо, приходилось задирать голову. Глупо выходило.
Баади молча прошел к постели, сел на край, достал из сумы на поясе курительную трубку. Принялся набивать.
Альска стояла, как дура, посреди дома, уперев руки в бока, и видела, что на нее не обращают никакого внимания.
— Ты как маленькая, госпожа жрица, — произнес, наконец, Баади, достав кресало. Высек искру, раскурил трубку, выдохнул кольцо мутного дыма. — Кое-что делаешь, потому что так надо. Уж ты-то должна понимать.
Альска не нашлась с ответом.
— Иди сюда, — сказал ее муж, хлопнув открытой ладонью по шкуре медведя. Отложил трубку на камни очага. — Не бойся ничего. Это тоже надо сделать.

Щедрый и искренний, Баади наполнял ее дни спокойствием. Приносил из леса дичь, рассказывал, как прошла охота. Плел сети, подправлял текущую крышу, заготавливал дрова к зиме. Понемногу Альска даже перестала бояться разжигать костер.
Хоть улыбался, сам часто бывал задумчив, но вроде бы никогда не горевал по-настоящему: после того первого разговора ни полусловом не упомянул о своей покойной жене, как будто решил щадить Альску во всем.
Даже Сабидури, кажется, одобряла ее выбор и почти не бурчала в своем углу.
Альска варила ему похлебку, чесала волосы, стирала. Засыпая в кольце его рук, боялась спугнуть свое грешное счастье, хотя внутри у нее разливалась песня обожания и нежности.

Потом началась война.

— А, госпожа жрица, — обернулся к ней Орьен, сидящий у очага напротив двери. Пожевал беззвучно узкими губами. — Садись, Альска, мы тебя ждали.
Жена вождя, Мира, тучная баба в буром платье, в роскошных бусах и височных подвесах из желтых самоцветов, наливала в кружки ромашковый отвар и раздавала собравшимся. Проходя мимо Альски, слегка толкнула ее плечом. Может, и случайно, но питья не предложила.
Старейшины сидели заспанные, прихлебывали горячее варево, поругивались, обжигая языки. Ждали.
Альска опустилась на свободное место, прямо на утоптанную землю, спиной к выходу.
— Наш разведывательный отряд, — начал Орьен, отложив трубку (видно было, что говорить ему — легче камни ворочать), — наш отряд взял пленного, приближенного к Армику.
— Это вроде как хорошо, — откликнулся один из старейшин, самый древний дед, весь в светло-коричневых пятнах, как болотная жаба. — Не подождало бы до утра, что ли?
Вождь почесал бороду — как поседел, вдруг заметила Альска. Сколько уже несет двойное бремя — за нее, за себя.
— Пленный сказал, — наконец проронил Орьен, сжимая пальцы на кружке, — что Армик знает нашу главную тайну.
Затошнило, будто Альска перепила браги на празднике солнцеворота.
Вражеский вождь знает. Теперь всему конец.

— Ну же, — поторопила Сабидури. На ее ладони вспыхнул крохотный огонек, красные язычки заплясали, яркие, как маки в пшенице. — Скорее!
Альска протянула обе руки, будто бросилась в холодную реку.
И, почувствовав жгучую боль, закричала.
Ее пальцы, ее кисти по самые запястья горели.
Кожа чернела, трескалась, и из трещин выступала розовая сукровица. Альска пронзительно завизжала и из последних сил отдернула руки. Ринулась к ведру и, с размаху рухнув на колени, сунула кисти в воду.
Она скулила, скрючившись над ведром, содрогалась всем своим голым щуплым телом, а когда боль чуточку унялась, поняла, что в доме странно тихо. Как могла, вывернула шею, но ничего не увидела, и тогда, не вынимая рук из воды, оползла вокруг ведра, чтобы оказаться к очагу лицом.
Сабидури лежала на земле, неловко подвернув под себя правую ногу. На ее ладонях больше не цвели маки пламени.
Некоторое время понадобилось Альске, чтобы понять, что Сабидури не дышит.
Так и должно было все закончиться. Так было предначертано.
С той лишь разницей, что взамен боли, страха и стыда Альска должна была вместе с жизнью Сабидури получить пламя.

Ожоги заживали долго и трудно: гноились, отслаивались корками, невыносимо чесались. К Альске приходила жена вождя, Мира, — молодая, но тучная баба в буром платье и роскошных бусах. Она не говорила с Альской, не жалела ее, была глуха к ее стонам — кормила, помогала справить нужду, промывала раны, прикладывала к ним подорожник.
Уходила, оставляя одну в пустой хижине с холодным очагом.
Альска целыми днями думала о том, что, пока она валялась в беспамятстве, Сабидури погребли без песни. Может, небо смилостивится над своей супругой и покажет Сабидури путь в чертоги?
Это вряд ли. Ни дочку, ни внучку жрицы небо не пощадило.
Еще думала о том, что с такими руками не сможет ни шить, ни ткать, ни прясть.
О том, что никто ее такую не полюбит.
И о том, что теперь не узнает ничего из того, что приходит вместе с огнем.
Сабидури говорила: это великие тайны.
На месте сошедшей обугленной кожи появлялась молодая — розовая, зудящая. Все в каких-то узлах, пальцы слушались плохо, не сгибались до конца. Альска терпела, упорно пыталась заново научиться владеть искалеченными руками. Повторяла названия трав, помогающих от жара и озноба, от живота и от сердца. Ждала визитов Миры, пусть даже та злобно сопела и не роняла ни слова. Плакала.
Однажды в хижину вместо Миры пришел сам вождь. Он всегда казался Альске высоким, статным и грозным, а сейчас выглядел сгорбленным и ужасно усталым, как будто не спал много ночей кряду. Может, так оно и было.
— Слушай, девочка, — сказал Орьен. Он мялся, словно не знал, куда себя деть. — Ты точно уверена, что небесный огонь… тебя отверг?
Альска только втянула голову в плечи. Лицо вождя потемнело, и на миг Альске показалось, что он готов ее ударить.
Но Орьен лишь глубоко вдохнул. Его черты разгладились, словно на вождя снизошли смирение и покорность.
— Ладно, — сказал он, глядя в стену, — что теперь поделаешь. Мы со старейшинами собрали совет. Есть один выход: пусть все молчат. Кто хоть словом обмолвится, что ты потеряла силу предков, — казню своими руками. Перестанем отдавать девок замуж в соседние земли и пускать чужаков дальше границ. Пусть соседи думают, что нас по-прежнему защищает мощь небесного огня. А то погибнем. Сожрут, растерзают — слишком уж у нас лакомые поля, слишком изобильные. Или может, — Орьен наконец-то посмотрел Альске в глаза, и такое отчаяние было в его взгляде, что захотелось зарыться под шкуры, — может, дар все-таки вернется?
Альска молчала, сгибая и разгибая скрюченные пальцы. Сабидури не рассказывала ей ни о чем подобном. Если прежде и бывало, что огонь отвергал наследницу, Альска об этом не знала.
Она испугалась, не справилась, и теперь все никогда не будет, как прежде.
Это был второй раз, когда Альска подвела свой народ.

— Откуда они узнали, — прошептала Альска, едва разлепляя губы. — Откуда?
— Да какая теперь разница! — взвизгнула вдруг Мира и замахнулась, словно хотела бросить кружку оземь, но опомнилась. — Какой-нибудь дурак из приграничья тягался со степными шлюхами и проболтался, что у нас жрица без огня! Всем рты не заткнешь!
Вот кто сказал первым, подумала Альска как-то отрешенно. Казни ее теперь своей рукой, вождь.
— Наши воины гибнут в стычках со всадниками вот уже три луны, — Орьен продолжил, будто не слышал слов своей женщины, — а жрица небесного огня до сих пор не пришла им на помощь. Мы беззащитны. Пленный признался: Армик хочет напасть скоро, но точного дня еще не называл.
Старейшины молчали: что скажешь.
— Потому, — закончил вождь в гробовой тишине, — мы будем ждать их, все до одного воина. Выступим на границы, расставим ловушки, организуем засады. Мы не можем напасть на них первыми, нас меньше, мы слабее. Но и не дадим ограбить наш дом, пусть даже все погибнем. Завтра — общий сбор. — Орьен пристально посмотрел на Альску и повторил с нажимом: — Всеобщий.

Ночью, после того, как приходил вождь, Альска проснулась от холодного прикосновения ко лбу. Открыла глаза — и забыла, как дышать: в блеклом свете луны над ней склонилась Сабидури — во всех своих бусах, перьях, платках, со своими резными морщинами. Даже в потемках было не ошибиться.
Альска поджала колени к груди, и, съежившись, таращилась на жрицу, не в силах издать ни звука. Сабидури вернулась, чтобы наказать ее за содеянное. И поделом, так и должно быть. Альска заслужила. Но как же жутко — живот подводит.
— Ох, девка, — покачала головой Сабидури — почти как живая.— Ну и дура ж ты трусливая. Покажи руки.
Альска моргнула и робко вытянула правую из-под шкуры. Сабидури посмотрела, пощелкала языком.
— Беда, — сказала она, поправив на плечах платок. — Но еще не горе. Горе еще будет.
— Какое? — пискнула Альска. Куда уж больше?
Сабидури засмеялась — коротко, хрипло, по-старушечьи.
— Какого только не будет. Копья, мечи, раны. Мир навыворот. Время печь мертвых и хоронить хлеб.
Луна, наверное, вышла из-за облака, потому что силуэт Сабидури стал ярче, будто засветился изнутри.
— У моей матери было четверо дочерей — троих унесла хворь, одна я осталось. А она всё повторяла: надежда есть. Когда погиб мой муж, была еще дочка, твоя мать. И с ней — надежда. А когда и она умерла, осталась ты. Я так долго жила — никому не пожелаешь, но я старалась для тебя. Для всей деревни. Что теперь говорить.
Альска снова тихо заплакала: не будет ей никакого искупления.
— Но надежда еще есть. Я много знаю, и я тебе говорю: есть еще надежда. Найди себе земного мужа. Роди дочь. Сила вернется вместе с ней. Небо нас не оставит.
Альска стиснула кулаки, вернее, попыталась: по рукам засочилась сукровица из мигом появившихся трещин. Надо рассказать вождю, всем рассказать. Небо милосердно.
— Внучка, — позвала вдруг Сабидури — Альску словно окатили холодной водой — грустно, безысходно. — Пойди ко мне на могилу, спой. Не могу найти дорогу. Так устала.

Брела к дому, надеясь никого не встретить: обратись к ней кто, могла бы ударить. Птицы заливались, как безумные: давно рассвело.
Давила слезы, давила вой.
Думала: не пущу. Плевать на всех. Кто они мне? Всю жизнь только требуют. Я не прошу их рыбы, мяса, зерна и шкур! Не прошу их даров и их презрения — служу: лечу, хороню, благословляю к браку.
Пусть на них хоть небо рухнет — лишь бы он остался.
Зажимала ладонями рот так, что начинала саднить натянутая, узловатая кожа на тыле кистей.
У Баади рыжие волосы, сильные руки и огромное сердце. Он быстр и смел, но он – не лучший воин, не самый ловкий охотник, не первый красавец. И Альску он не любит. Просто у нее больше никого и ничего нет, кроме ненависти и тени Сабидури.
И дочку она так и не зачала: раз нет детей второй год — уже и не будет.
Бесплодная, бесполезная дура. Выродилась их порода, нет больше надежды.
Так в третий раз Альска подвела свой народ.
Но теперь ей плевать. Она заставит Баади сбежать вместе с ней. Будет умолять, валяться в ногах. Пусть кто угодно другой, лишь бы не он. Не она начинала эту войну — и она ничем не хочет больше жертвовать!
Из-за леса донесся барабанный рокот — вестник горя, вестник смерти. Альска замерла посреди главной площади, а потом беззвучно закричала: нет, нет, нет!
Опоздала, они все — опоздали.

Альска так и не сходила на могилу, и Сабидури на нее в обиде: бурчит, вздыхает, пророчит. Вроде и не ругает, но и не пожалеет. Тяжело с ней. Одно хорошо: никто, кроме Альски, ее не видит и не слышит.
А расстаться со старухой нет сил: пусть даже у Альски теперь есть Баади, она все равно одинока и блуждает во тьме. Вдвоем с Сабидури не так страшно.

Дым был удушливый, горький, глаза слезились: где-то рядом загорелась соломенная крыша. Хотелось кашлять, но Альска терпела, чтобы себя не выдать. Хотя кто бы ее услышал в поднявшемся шуме — стонах, лязге мечей, треске огня, над которыми все так же одуряюще чирикали птицы.
Спрятавшись в чьем-то погребе, она на цыпочках стояла на приставной лестнице и через крохотную щель видела только ноги пробегающих мимо людей.
Вот с воплем — «Сомкните ряды! Обороняйтесь!» — пронесся воин в одних обмотках.
Вот пролопотали босые детские ножки, маленькие, как Альскины ладони.
Вот мелькнули узкие девичьи ступни — быстро, но недостаточно. Стук копыт, посвист, крик — и весь обзор Альске заслонило упавшее тело.
Она попятилась, забилась в дальний угол. Стиснув руками виски, раскачивалась из стороны в сторону и думала об одном: ты во всем виновата, ты всему виной.
Снаружи сладковато, приторно запахло горелым мясом.
— Ты знаешь, какое нынче пришло время, — тихо сказала Сабидури у Альски над ухом. — Случается, что зло не отвести, от горя не убежать, как ни молись. Не уклониться от войны, не спрятаться от долга.
— Они мне никто, — прошептала Альска, зажмурившись. — И я ничего не могу.
Она оцепенела. Пыталась вспомнить, как жила до Баади. Убеждала себя, что, если придется, сможет вспомнить, каково это было — знала, что ее счастье краденое и готовилась потерять его уже в тот миг, когда обрела.
Он не лучший воин и не самый ловкий охотник, но он мой. Ох, небо, прости, небо, пощади его!
— Сдавайтесь! — перекрывая гул битвы, раздалось снаружи. — Мы не тронем тех, кто сдастся.
Кому-то же надо пахать эту изобильную, лакомую землю.

Бой стих, только гудело пламя догорающего неподалеку дома. Альска снова подобралась к зазору: из-за мертвой девушки ничего не было видно. Зато — хорошо слышно, как плачут женщины — тихо, как будто боятся даже плакать. И еще — как один за другим падают на землю мечи.
— Ну, и где же ваша жрица? — крикнул кто-то. — Выдадите ее — или начать резать детишек?
Раздались издевательские смешки. Не привыкать, равнодушно подумала Альска, не обращай внимания. Сиди смирно. Какое тебе до них дело? Им до тебя дела никогда не было.
Среди пленных односельчан поднялся ропот, глухой, полный ненависти, а потом — вдруг истошный вопль Миры:
— Вот ее муж!
Альска едва не рухнула с лестницы.
Баади!
Равнодушие разом слетело с Альски, как осенняя листва под порывом ветра. Все, что она говорила себе, оказалось ложью, и правдой ее не сделаешь, как ни старайся: невозможно представить жизнь без Баади — так, словно он был всегда.
— Убейте его! — донеслось снаружи — высокомерно, скучающе.
— Нет! — заорала Альска во весь голос, отбрасывая крышку погреба. — Нет, нет, нет!
Она увидела, как Баади, окровавленного, запыленного с ног до головы, вытолкнули на середину площади. Как он упал на колени, не удержавшись. Как поднялась и опустилась рука всадника, и блеснул на солнце меч. Красный блик на лезвии — отсвет пожара или кровь?
Баади рухнул лицом в землю. На спине у него расплывался толстогубый красный рот, готовый вывернуть хозяина наизнанку и проглотить.
Все наизнанку, мир наизнанку.
Альска слышала свой крик, как издали. На нее снизошли покой и пустота — так бывает, когда бояться больше нечего.

До ритуала передачи пламени Сабидури никогда не показывала Альске, как вызывать огонь. Говорила: это тебе не похлебку сварить, девка, и даже не поле вспахать — это из тебя всю душу вытянет. Если нечем накормить огонь, не тревожь его.
А для очага есть кресало.
Еще Сабидури говорила: он тебя не тронет.
Потому Альска больше не верила ничему, что Сабидури рассказывала ей о пламени.

Она не сразу поняла, как случилось, что палач Баади вспыхнул, словно факел, и обуглился в считанные мгновения.
— Нет, нет, нет! — повторяла Альска, медленно шагая вперед. Переступила через труп девушки и едва заметила, что он загорелся. — Баади! Баади!
У ее ног воткнулась стрела. Следующая метила в грудь, но истлела, не достигнув цели.
Вокруг Альски плясал ореол красного, как маки в пшенице, огня. В нем сгорело длинное жреческое платье — о том, что такое может случиться, старая Сабидури тоже умолчала.
Становились столбами ревущего пламени степные воины — вместе со сбруей, лошадьми, кожаным доспехом. Плавились мечи, каплями раскаленной меди падая на землю. Горящие не успевали ни покричать, ни пометаться, прежде чем становились пеплом.
— Убейте ее! — истерично заверещал один из степняков — тот же голос, что приказал убить Баади, но теперь — ни тени высокомерия. В своей богато расшитой камнями одежде мужчина казался Альске нелепым цветным пятном — наверное, это и был Армик, вождь врага, тварь, которая сегодня дала, наконец, пищу ее огню.
И Армик горел не хуже прочих.

Альска почти добралась до противоположной стороны площади. Соплеменники расступались, Мира юркнула вглубь толпы женщин, сразу же сомкнувших ряды. Альска было дернулась в ее сторону, но передумала.
Баади.
Губы задрожали, в глазах мутилось: невозможно было понять, жив он или мертв, и Альска нагнулась проверить, бьется ли его сердце.
— Стой! — воскликнули рядом. Альска замерла, подняла взгляд, пытаясь сосредоточиться на источнике звука. Не получалось: одни пятна и рябь, что же это с ней такое? Надо ведь узнать про Баади! — Стой, госпожа жрица, стой! Перестань, девочка!
А, Орьен. Он один так с ней говорит. Что ему надо?
— Перестань, — повторил вождь. — Ты же сожжешь его.
Ох, небо. Как же она, дура, не подумала.

Стало темно.

Альска пела над Сабидури: отпускала.
Старуха стояла в изножье собственной могилы и улыбалась бескровными губами, пока не растаяла, не исчезла.
Альска ушла с кладбища, не оглядываясь.
Встречные кивали ей, улыбались пугливо, робко. У порога ждали дары — все, что могла предложить разоренная деревня: немного мяса, хлеба и меда. Кто-то принес букет полузавявших маков — где только нашел: уже совсем лето.
Альска отодвинула цветы ногой и вошла в дом.
— Я вернулась, — сообщила она. В углу зашевелились тени, и Баади вышел к очагу.
Альска почувствовала, как против воли кривится лицо, и всхлипнула.
— Ну что ты, маленькая, — сказал Баади спокойно, почти весело. — Ты сделала все, как должно. Я так горжусь тобой. Осталось совсем немного.
Он улыбнулся.
Почти как живой.
— Я люблю тебя, — сказала Альска: чего уж теперь бояться.
— И я тебя люблю, — отозвался Баади, протянув к ней руку, будто хотел прикоснуться, — хотя знаю, что ты в это не веришь.
— Я верю, — прошептала Альска. — Я верю, просто...
— Вот и хорошо. Спой мне, маленькая.
И Альска запела — в который раз за прошедшие три луны; так, как никогда прежде.

— Госпожа жрица, — застучали в ставню, — вождь зовет вас на ужин!
— Иди, — откликнулась Альска, завязывая мешочек со зверобоем, — скажи, что буду.
Послышался удаляющийся топот маленьких ножек.
Альска встала, пригладила пятерней растрепанные волосы. Отчего же и не сходить.
У каждой третьей женщины теперь — такое же, как у нее, горе. А у первой и второй такого горя не случилось лишь благодаря Альске. Но сейчас она поняла, почему старая Сабидури не пускала ее играть с другими детьми: что ни делай, своей не станешь. Это как земля и небо: с одного сходят огонь и вода, чтобы из лона другой поднимались зеленые хлеба, но им никогда не обняться. И нечего тут плакать. И Миру она не тронет, хотя крик «Вот ее муж!» до сих пор стоит в ушах, как и звон мечей.
«Что тут поделаешь», — так любила повторять Сабидури, так говорил вождь, и Баади тоже, бывало. Теперь поняла: есть время ярости, а есть — смирения. И упаси небо их перепутать.

Только еще Сабидури говорила: всегда есть надежда.
И еще: сила вернется с новой жрицей.

Потому Альска с трепетом ждет новой луны, всем своим существом надеясь, что носит под сердцем дочку.

@темы: Радуга-6, конкурсная работа, рассказ

Комментарии
2015-06-04 в 00:48 

Terra Nova
Спасти маму, папу и Бэкингема!
Да ваще. :heart:

2015-06-04 в 01:42 

Squalicorax
|went to hell and back again| --> keep calm and keep distance <--
Не смогла оторваться.

2015-06-04 в 15:59 

yuriev_den
Если тебя съели, значит, ты был нужен людям
отличный рассказ)) браво))

2015-06-04 в 17:23 

ничья сестра
Вам не кажется, Борис, что вся эта хуйня не совсем то, о чем мы с вами мечтали?
Очень трогательный текст, под конец я прямо расчувствовалась)
Баади чудесный :heart:

2015-06-05 в 10:02 

Marita~
Каждый выбирает по себе
Очень красивый текст. :hlop:

2015-06-11 в 01:03 

Anna Gemini
Если ты не можешь управиться со мной в мои худшие дни, ты ни черта не достоин меня в мои лучшие (с)
Прямо ах как прекрасно написано.

2015-06-12 в 00:23 

Леориэль
One batch, two batch. Penny and dime.
До глубины души тронуло.
Потрясающе написано. И рефрены, и концовка, и герои :heart:

2015-06-19 в 07:44 

Masiko
Очень хорошо написано! Прекрасный слог, очень легко читается - запоем, несмотря на первоначальную непонятность. И сама история тронула. Герои как живые стоят перед глазами.

2015-06-24 в 12:16 

snowflake_flying
Атомная станция любви или специалист по ётунскому сексу.
Понравилось. Автор - большой молодец!:heart:

2015-06-28 в 15:52 

whisky & soda
Ты где? Я на третьем, давай пересечемся. Данте (с)
Отличный вышел рассказ: тут и мир интересный, и персонажи живые - им сопереживаешь (а какой восхитительный Баади), и история, пусть чуть предсказуемая, но не отпускающая до конца. Здорово написано (некоторые цитаты прямо-таки в сердце и на перечитку). Спасибо автору. :heart:

2015-07-02 в 15:47 

Fish Speaker
Круто, круто!
Понравилось!

2015-07-03 в 16:06 

Ум, честь, совесть, записная книжка на выделенном носителе. Включена функция самообучения
Здорово безмерно, сильно! Спасибо!

2015-07-07 в 01:53 

Анунах
Информация - белёсая рыбина
Это однозначно вин. Замечательный баланс между формой и содержанием: не слишком сложная и хитровывернутая (зато очень трогательная) история так круто рассказана, что просто вау :heart:

2015-07-13 в 19:09 

Теххи Халли
у меня тоже псевдоним (с) Алукард
читать дальше

2015-07-17 в 16:38 

Теххи Халли
у меня тоже псевдоним (с) Алукард
3/7

2015-07-17 в 23:39 

Чжан
Дримгейзер
Объективно - все очень хорошо, субъективно - не мое( прямо расстроена(
Я понимаю, что это стиль такой, но - столько красивых слов, а картинки при прочтении не складывается, значит должны быть сильным или эмоциональная составляющая, или хитрый сюжет, а они вроде бы хороши, но мне мимо( извините(
2/7

2015-07-18 в 23:26 

Fish Speaker
Перечитала несколько раз и немножко изменила мнение. Очень крепко сбитый текст, очень ровно и хорошо написанный... но слишком уж предсказуемый, сюжетный вотэтаповорот очевиден с первого, что ли абзаца.
4/8

2015-07-18 в 23:40 

ничья сестра
Вам не кажется, Борис, что вся эта хуйня не совсем то, о чем мы с вами мечтали?
4/9

2015-07-19 в 00:07 

Ум, честь, совесть, записная книжка на выделенном носителе. Включена функция самообучения
5/8

2015-07-19 в 01:34 

Анунах
Информация - белёсая рыбина
4/8

2015-07-19 в 14:13 

mda_a_a_a
«Никогда не пинай в зад дикобраза» (с)
5/10

2015-07-19 в 19:48 

Мировега
as all my wastelands flower and all my thickets grow
Текст хороший и яркий, но, конечно, очень предсказуемый. То, что к главгероине вернется огонь после побоища, можно было сказать почти сразу; то, что муж умрет и все-таки будет дочь - тоже. Текст на один раз: прочитать и забыть, ничего нового из него не вынести. Впрочем, написано прекрасно, с большим удовольствием читала до самого конца, да и сам история понравилась.
Но вот связи с конкурсной темой почти и не увидела, увы.
2/8

2015-07-19 в 22:03 

Тангорн
милота и диктатура
4/10

2015-07-19 в 23:31 

Бальтамос
Кто положил "железную деву" плашмя?
5/10

2015-07-19 в 23:47 

Reny_Li
4/10

2015-07-19 в 23:53 

Касандра_Параноид
Озарение есть начало всякого творчества, оно наделяет человека индивидуальностью (с)
5/9

2015-07-20 в 00:12 

Lindwurm
A million dollars isn’t cool. You know what’s cool? A basilisk.
2/7

2015-07-20 в 00:16 

LenaSt
Не стоит распыляться ради людей, которые не хотят видеть в тебе <s>божество</s> достойную личность (с)
3/8

2015-07-20 в 00:51 

Aizawa
Только мадам Френкель не выбила зорю. Она плотнее закуталась в своё одеяло.
5/7

2015-07-20 в 00:54 

Terra Nova
Спасти маму, папу и Бэкингема!
5/10

2015-08-03 в 15:24 

Китахара
Номер Два. Перегнат.
Всем большое спасибо за отзывы и оценки.
Предсказуемость несомненна, но теперь уж что.) Возьму на заметку.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

[калейдоскоп]

главная